Родился я в 1917 году в Казани. Мои благословенной памяти родители, рав Бенцион и рабанит Леа Гитл, дали мне традиционное еврейское воспитание. С малых лет я стал изучать Танах и Талмуд; учиться мне приходилось, по понятным причинам, в обстановке строжайшей секретности.
Материальные условия, в которых жила наша семья, были крайне тяжелыми. Ютились мы в маленькой комнатушке коммунальной квартиры, знали и голод и холод.
Сдав экстерном экзамены за курс средней школы, я поступил в Казанский университет, где стал изучать математику, однако своих занятий Торой не прекращал., Именно в этом возрасте я стал постигать всю глубину Танаха и Талмуда, всю правду, заложенную в Торе. Мудрость, заключенная в еврейской религии, приводила меня в восторг; сухие, казалось бы, законы ритуального убоя скота, правила кашрута, чистоты семейной жизни раскрывали передо мной свою вечную нравственную суть. Безупречная точность нашего древнего лунно-солнечного календаря вызывала восхищение, глубокие знания еврейских мудрецов в области анатомии, физиологии, медицины, изложенные в Талмуде, были для меня неоспоримым свидетельством Б-жественного происхождения Устной Торы.
Нелегко мне приходилось. Какие только предлоги я не изобретал, чтобы не писать в субботу! То «забывал» дома тетрадь, то перевязывал палец, который якобы поранил, то просто сказывался больным и не приходил на занятия в университет. Когда в субботу преподаватели вызывали меня к доске, им приходилось выслушивать самые фантастические причины, объясняющие, почему я предпочитаю оставаться на месте. В конце концов, я нашел выход из положения: изучил расписание на полгода вперед и те предметы, лекции по которым читались по субботам, сдавал до наступления сессии, в первый или во второй месяцы занятий, освобождаясь таким образом от необходимости приходить по субботам в университет.
Трефного я, конечно, не ел. В городе был миньян — десяток пожилых евреев, и я использовал любую возможность помолиться вместе с ними. Свои занятия Торой я не прекращал ни на один день — отец еще в детстве приучил меня ежедневно по два часа учить Талмуд. Если, готовясь к университетским экзаменам, я был вынужден корпеть над учебниками до трех часов ночи, то с трех до пяти я занимался Талмудом. Когда же по каким-то причинам мне это не удавалось, я записывал свой «долг» в особую книжечку и восполнял пропущенное при первой же возможности. Руководствуясь требованиями Торы, я старался помогать людям как мог: опекал больных, давал бесплатные уроки детям из бедных семей, готовя их к экзаменам.
В университете, где моим руководителем был гениальный математик и замечательный человек, член-корреспондент АН СССР Николай Григорьевич Чеботарев, мир праху его, я специализировался по теории Галуа, высшей алгебре и теории чисел. Увлекался я и физикой, работал одно время в лаборатории Е. К. Завойского, открывшего эффект парамагнитного резонанса.
Окончив университет с отличием в 1941 году, я получил направление в школу села Столбищи близ Казани, где проработал учителем больше года. Жил я там в одной комнате с тремя сыновьями своей квартирной хозяйки. Для того, чтобы помолиться, мне приходилось либо забираться на чердак, либо запираться в школьной лаборатории, либо выходить далеко за сельскую околицу. Из посуды у меня была лишь кружка; время и возможность самому готовить себе еду были ограничены, и питался я лишь хлебом да парным молоком.
Запомнился мне Песах того года. Перед самым праздником я побывал дома, и мать положила мне в портфель мацу собственной выпечки и пол-литровую бутылку с домашним напитком из меда и хмеля. В первый вечер Песаха, когда мои соседи уснули, я в темноте вынул из портфеля мацу и медовуху и провел пасхальный седер (Седер — праздничное застолье и первый вечер Песаха, проводимое по определенному ритуалу), рассказывая сам себе о выходе евреев из Египта. Четыре положенных бокала вина, в роли которого успешно выступила медовуха, я закусывал печеным картофелем, который мне удалось раздобыть.
По субботам и в дни еврейских праздников я приходил на работу, задавал школьникам задачи, проводил контрольные — лишь бы самому не пришлось писать на доске или в классном журнале. Помню, в том году, как назло, и в субботу, предшествовавшую празднику, и в саму пасхальную неделю на моих уроках сидели проверяющие. Сначала в село приехал представитель райкома партии, потом — инспектор районо. К таким визитам я всегда был готов: загодя, в пятницу днем, заполнял журналы, записывал в них тему субботнего урока, намечал, кого из учеников вызвать к доске для индивидуального опроса, и заранее проставлял им оценки, ибо хорошо знал возможности каждого. Эти уроки прошли гораздо живее чем обычно, при большой активности ребят, и ревизоры остались довольны. На разборе уроков мне удалось без особого труда обосновать правильность отметок, выставленных ученикам заранее.
Из села Столбищи я перевелся в Казань и проработал там около двадцати лет в различных школах, техникумах и институтах. Все эти годы я соблюдал субботу, не ел запрещенную пищу обучал еврейским законам своих детей точно так же, как в свое время обучали меня мои родители.
Не раз мои близкие друзья-евреи, от которых я не скрывал своего мировоззрения, говорили мне: «Почему ты не живешь как все, Исаак? Зачем тебе эти мучения: не писать в субботу, есть всухомятку, рисковать каждый раз во время молитвы? Ведь рано или поздно дознаются, лишат тебя диплома и выгонят с работы!» Если 6ы я сам знал о еврействе столько, сколько знали они, то есть практически ничего — я бы вместе с ними поражался странному для окружающих поведению религиозного еврея.
Из предисловия к книге рава Ицхака Зильбера «
Пламя не спалит тебя»
